ПРАГИН Павел Израилевич

Павел Израилевич Прагин

родился 3 октября 1952 года в г. Трубчевске Брянской области.

Закончил литфак Брянского Государственного пединститута (1979).

Работал учителем в Погарском районе, заведующим клубом в Новозыбкове, редактором многотиражной газеты «Станкостроитель» Новозыбковского станкостроительного завода, журналистом в газете «Земля Трубчевская». В настоящее время — заведующий клубом ОАО «Монолит» (Трубчевск).

Первая публикация состоялась в 1980 году. Произведения публиковались в областной и центральной периодике, в журналах «Десна» и «Пересвет», в столичном литературном альманахе «Роман-таблоид. Новая русская проза».

Автор пяти поэтических книг «Белая метка» (1998), «Блюз» (2003) и «Порог сердца» (2007), «Не в ногу с тенью» (2009), «Нечаянные удивления» (2012).

Член Союза писателей России.

Живёт в городе Трубчевске Брянской области.

 

Донор

                                Григорию Кистерному

Так нисходят стихи: чистый лист на столе…
Открывается пачка цейлонского чая…
И теперь я ничем не привязан к земле,
день ли, ночь на дворе — уже не различаю.

Глух и слеп для вещей я… К включенью готов
стимулятор вибраций вселенских наитий.
И когда вдохновение хлещет, как кровь,
не спасайте — запачкаю… Жгут уберите!

Моего вдохновенья вам хватит с лихвой,
хоть и небезвозмездно, но и не накладно —
заплатите минутами чтенья стихов…
Да вот разум диктует: «Кому это надо!»

И с тоской наблюдая душевный падёж,
как бы чувствуя в чём-то себя виноватым,
ох! как страшно, дружище, ложиться под нож,
позволяя себя разбирать на цитаты!

Но инстинкт же, как водится, неумолим…
Ведь кормящая кошка не спросит, конечно,
у дитяток сосущих — зачем это им?…
Время —
деньги, которыми платим за Вечность!

Вот и всё. Закругляюсь. Желаю добра!
Строк на десять зарядки хватило бы, вроде,
но поэту на землю спускаться пора —
сигареты закончились… Солнышко всходит.

 

Березина

По сальной глади вечереющей реки
гнал вскрытый лёд обломки переправы.
И орудийный гул навязчиво играл
в державной голове под треуголкой.
Ведь хмурый вид одутловатого лица
маскировал внутри такую темнотищу,
которая и кошке не под силу!…
Взирая с левой стороны Березины
в ту, негостеприимную Россию,
Наполеон заворожённо повторял:
«Вернусь, вернусь во что бы то ни стало!»
И машинально из кармана достаёт
монету золотую в двадцать франков,
в кругляш которой десять лет назад
впечатали его изображенье.
И оттого у молодого двойника
всё — головокруженье от успехов!..

С артиллерийской точностью расчёта
вот он заносит руку для броска —
из точки той, куда упасть монете,
всплывает труп в мундире бледно-синем
кавалериста из Конфланского полка…
Два бледных лика встретились глазами —
и баловень судьбы, впервые спасовав,
монету молча сунул гренадёру,
который всем своим голодным телом
изгоя защищал от злого ветра,
и заспешил к возку через сугробы,
и, увязая, повторял: «О Боже мой!
Что за страна!! Что за страна такая!!!»

 

* * *

В день погожий, идеальный
с дивным видом на проспект
вот стоит провинциальный
божьей милостью поэт.

Как он молод и изыскан,
пусть со скидкой на кураж,
но — красив, как гимн английский
и величествен, как — наш!

В сердце северной столицы,
ногу выставив вперёд,
мускулистою десницей
он упёрся на капот…

С соблазнительностью Евы,
неподвластною уму,
проплывают мимо девы,
интересные ему.

Вот и бьётся над причиной:
эти девы отчего
улыбаются машине,
игнорируя его?!..

Тут эстет подходит старый,
многомудрый индивид
и, вздыхая перегаром,
так страдальцу говорит:

«Понимаю вас, милейший…
Прекращайте свой парад…
Этот город поумневший
уж давно — не Ленинград.

Вам бы «бентли» или это…
в крайнем случае «фиат».
А с совковым драндулетом
тут и Кушнер
— не формат!»

 

* * *

Дождя объёмная метла
людей в укрытье погнала
чуть ли не кучею мала
под козырьки подъездов…
На нервы давит всё сильней
глухое хлопанье дверей
и лязг железный

от верхотуры. И кнутом
по спинам сгорбленных авто
гуляют струи хлёсткостью змеиной…
Но кожей ощущаю я,
как луж драконья чешуя
шуршит под шиной.

Осенний ливень, знобкий дождь,
с твоей хандрой смириться, что ж?!..
О, как невыносима дрожь
слезливых окон,
когда за низкой твердью туч
дух солнца — радостью могуч,
но к нам не может всунуть луч
сквозь серый кокон,
как отблеск Божьего огня!
Но сам огонь внутри меня
запрятан в ожиданье дня
для производства чуда.
И мне —
на жар его лететь,
глаза в глаза встречая смерть…
И коли суждено сгореть,
то — выпорхну отсюда!

 

* * *

Лауреатством не помечен,
не за награды
творю, что ангел мне нашепчет,
а — не как надо!
Так воробей, шмыгнувши с ветки
сырой и голой
вдоль тротуара летку-енку
танцует соло…

Но золотая середина
нас держит крепко,
чтоб мерить головы к единой,
стандартной кепке…
И осторожность если прочит
смолчать, смириться, —
гляди, — уж вождь растёт из почвы
крутых амбиций!

Его растит слепая сила
рубля, рогатки,
замалчивания
и шила
под лопатку.
Чтоб пестовал утяток гадких
грядущий нелюдь —
в утёнке был по разнарядке
задушен лебедь.

А воробей провинциальный
всё так же скачет,
двоясь в чернотах инфернальных
зрачков кошачьих.
Всё ж верит птах неуловимый,
ерепенясь:
— Ощиплют перья, а под ними —
запрятан Феникс!

 

* * *

Меня в ночные гости зазвала
та незнакомка с шумной вечеринки…
Мы под руку ушли — пришли в обнимку,
с ключом возились долго… Ну, дела! —

я узнаю, попав сюда впервой,
вдруг каждый уголок и всё такое —
стенную нишу, жёлтые обои…
До только — быть здесь женщине б другой.

Что ж, явно дежавю даёт промашку.
Я — к двери. А хозяйка вслед: «Куда ж ты!..»
А тут уже и крУгом голова.

И крикнуть бы в кварталах звонких: «Где ты,
реальная!» — и в страхе ждать ответа:
вдруг эхо перепутает слова?!

 

* * *

Морозным заревом играя,
под вечер — звонки и легки —
так вату снега прожигают
рябин январских огоньки!

И если выпорхнуть при этом
из тела, то, в ветвях паря,
есть шанс затеплить сигарету
от алой грудки снегиря

и наблюдать всей сутью тонкой,
как под тобой туда-сюда
гуляют юные потомки,
засунув в уши провода…

Чего желать? К чему стремиться?
Чем стать грядущее велит? —
но отрешённые их лица
ещё румяны и милы;

ещё приветен вечер синий,
не сходят улицы с ума;
ещё никто не бьёт витрины,
и не закопчены дома!

Давай воспримем, как награду,
в предчувствии побед и бед
возможность с болью и отрадой
свободу пестовать в себе!

Как и вчера, так и сегодня,
всё нужен глаз да глаз за ней,
поскольку, о-ох! страшна свобода,
к нам приходящая извне!..

 

* * *

Октябрь лепит иней на кусты
в моём саду опустошённо- грустном.
К вишнёвой ветке намертво пристыл
крыла обрывок бабочки июльской.

Бескрылый воздух… Высота тиха…
Но не дадут, ну, ни на миг забыться
надрывные рулады петуха —
по сути лишь условно певчей птицы.

И уж отныне будешь помнить впредь,
что «завтра» не начнётся с красной строчки,
и не фартит уже помолодеть…
Так у костлявой, что — просить отсрочки?!..

Что ж, мимо подлеца и мудреца
и эти сутки пролетят со свистом —
природа пишет драмы без конца,
судьба играет… Ну, а мы — статисты!

Порадует лишь листьев редких медь
средь черноты… А впрочем — всё пустое:
дороже человека нынче нефть!..
Но ведь с изнанки мы чего-то стоим?!

И всё-таки отрадно, что отнюдь
не с панорам военного театра
я всё-таки тебе перезвоню.
… Быть может что изменится до завтра!

Счастье за подкладкой

Стоит студент, субтильной плотью согревая
пальто с изнанки.
В глазах тоска, как с бодуна. И донимает
зубов морзянка…
Мороз крепчал и бодрых граждан брал измором
на всём пространстве
страны — благой во всём, но не везёт которой
с государством…
Зрачок блуждал в следах сапог и по сегментам
окон подвальных.
И вы узнали в том потерянном студенте
меня б едва ли!
Как занесло на Карачиж — район бандитский —
я помнил чётко.
Но как и где была посеяна редиской
моя зачётка —
цена зубрёжки, недосыпов, смертной скуки —
все жертвы скопом —
на капище филологической науки
и агитпропа?!
Теперь билет уж волчий выпишут, конечно,
(а дело нА ночь)!
Замолвит слово ль за меня декан,
добрейший
Равиль Хасаныч?!
Плескалась звёздочка в промоине морозной
над сеткой улиц
и вдруг игриво так и скандалёзно
мне улыбнулась…
Со зла нутро кармана мял
и через силу
в истоме сладкой
сквозь дырку там нащупал я родную ксиву
за подкладкой…

… За эту уйму лет открылось мне подспудно
и без вопросов:
всю нашу жизнь мы счастья ищем, но повсюду
с собою носим.
И потому с карманом рваным мы беззащитны,
но — только внешне:
потеря, как сестра, и если огорчит нас,
то и утешит!

 

* * *

Тет-а-тет с равнодушной природой,
вопросительно глядя во мрак,
он стоит и руками поводит,
как провяленный зноем ветряк.

На обломанном крае дороги,
зримой только ему одному,
стихотворец подводит итоги —
и до коликов страшно ему.

И, гляди, что сознание сверзнется
с шестерёнок ума… Оттого
жернова бесшабашного сердца
сотрясают весь остов его.

Позабыв, кому дан на поруки,
в столбняке пребывает, пока
дармовая вселенская мука
перемелется… Будет мука!

На обломанном крае дороги
он стоит… Но визжит колесо…
Все спешат… Наступают на ноги
и кадят перегаром в лицо…

За плечо тряс порядка блюститель,
— Что стряслось?! — любопытствовал люд…
…Ничего!
Просто ангел- хранитель
отлучился на пару минут!

Это странное слово — Свобода

Весь такой — беззаботный и юный —
ясным глазом я в память врезал
акварельную синьку июля
и на плане переднем вокзал.

В пыльном скверике перед вокзалом,
заряжаясь дымком папирос,
мы Мишаню из Гомеля ждали —
он туда документы повёз…

Там, с утра проходя мимо ГУМа,
перемкнуло… И наш Михаил
в институт поступать передумал,
выпил пива и… банджо купил.

И теперь под престранные звуки
лёгкий хмель любопытство томил,
пока струны на ковшике гулком
я подстраивал в соль-ре-ля-ми…

Здесь в селении малоэтажном
в сорок тысяч прописанных душ,
коль запеть Окуджаву под банджо, —
очень редкое зрелище уж!

И тянулась под тень водокачки
стройотрядовская молодежь,
старичок с чемоданом на тачке
и фарцовщик, и будущий бомж.

И менты по живому проходу
алкаша волочили вовне.
И кричал он: «Свобода! Свобода!»
…Вот и все, что запомнилось мне…

 

Собаку продали

Собаку на баксы бездумно сменяли
в сравненье с другим барахлом задарма…
С ума кредиторы сошли, ведь вначале
тюрьма бы светила. А дальше —
сума?..
Откуда знать псу о всесилье бумажек,
хозяин их даже понюхать не дал.
Поэтому в ливень под вечер однажды
соскучился пёс
и домой прибежал.
Без всяких условностей и этикетов,
стряхнувши на мебели водный поток,
к хозяйской руке поволок по паркету
с собой унесённый
чужой поводок.
Потом он улёгся на коврик в прихожей —
обласкан, накормлен
и — значит — любим
(нам так бы — что редко вывает).
И что же?..
Вдруг новый хозяин припёрся за ним.
И бывший, родной, обратился в мерзавца
и первый с намордником вызвался сам.
А пёс упирался, орал и кусался.
И после — поверженный — глянул в глаза
предателю так,
что пред новою встречей,
последний,
все шансы прикинув в уме,
ружьишко купил и запасся картечью.
… Но лучше бы он отсиделся в тюрьме!

 

* * *

Площадку чахлую июльского двора
на солнцепёке оккупируют с утра
хозяйки. Их тугие пальцы ловко
бельишко скудное тасуют по верёвкам.
Обзор сужается, и солнечный настой
в коктейль мешается с прохладой щелочной.
И волны воздуха со стороны сараев
пододеяльник дирижаблем надувают.
И — белизна… Под ней чуть-чуть видна
тропа, и дно помойного ведра
плывёт в раскачку. Ну, а рядышком убого
галоши семенят на босу ногу.
С протезом в паре — вычурен и строг, —
хромает пыльно хромовый сапог.
на что ж это похоже? — ну, да разве —
два пьяных в стельку. И один другого дразнит.
… В то время был я — любопытный шкет —
философом пяти неполных лет…
Лежу на травке и, облизывая пальцы,
жую горбушку, густо смазанную смальцем.
И всё подмеченное виделось вот так:
«Вся наша жизнь — есть совершенный кавардак!»
Так горьким опытом делился таровато
импровизированный кукольный театр,
и где прищепки, как касатки-вилохвостки,
ещё удерживают клювами подмостки
(не ведаю, — во сне ли, наяву?),
хвостами упираясь в синеву…

 

* * *

                                                         И. П.

На восьмом этаже с кислым видом на юг
(это было ужасно давно)
вплыло облако к нам в общежитский уют
сквозь распахнутое окно.

И тогда я на память не взял ничего, —
разве облако это. А там,
если быстро и тщательно скомкать его,
то вместится в нагрудный карман.

После ты прошептала на всходе утрА,
прижимаясь к прогрешной груди:
— Приручать обоюдно — какая тщета!..
Одевайся!.. Свободен!.. Иди!..

И теперь ухожу от себя, видит Бог,
расплатился с тобой, чем я мог:
тень — на вешалку, прах от надежд — на совок
и по ветру пустил за порог.

Я сухими глазами смотрел себе вслед.
И при этом, как видно, забыл
что-то путное хоть пожелать напослед
и из облака вытряхнуть пыль…

 

Мы были там…

На исчёрканных листках
розовеет луч рассветный.
И чернильница пуста —
но уже не важно это,
потому что пистолеты
ждут сигнала
и пока
дремлют в ящике валетом
возле ножки ночника.

Бьётся жилка у виска,
забытьё ведя на ощупь
сквозь мятежные войска
на завьюженную площадь…
Но по лестнице скрипучей
с юным криком ворвалось
долгожданное: «Поручик,
что вы спите! Началось!»

… Дальше, как известно нам, —
пушки грянули под вечер,
вышибая по рядам
жизни воющей картечью.
Души, взмывши над Сенатом,
площадь видели такой,
как заплёванная скатерть
грязной тыквенной лузгой…

Чей это — неуловим —
хриплый шепоток в тумане:
«Приглядите вы за ним…
это наш поручик… ранен!»
… Что там колокольчик медный
звякнул на пол и погиб?
Чьи, нахальные, в передней
там топочут сапоги?..

В тщетном свете ночника
кровянеет луч рассветный.
С треском подлая рука
обрывает эполеты:
«В равелин его!»…
И вскоре
грянет суд… Сибирь… Тюрьма…
Беззащитен ум от горя,
если горе от ума…

… «Смиррна!» — и ружейный цок
прокатился многократно.
Вот на плац перед дворцом
выезжает император.
Войск недвижные шпалеры
ждали этот миг с утра.
И от радости безмерной
площадь грянула: «Урра!!!»

… Сердце ёкнуло: а вдруг
прошлый опыт — не помеха,
чтобы вновь сорваться в круг
девятнадцатого века?!

 

* * *

В компании растений безучастных
сижу, курю на крохотной терраске.
И чувствую: ко мне на огонёк
наведался полночный мотылёк
невидимый… Прохладным колебаньем
воздушный гость отвлёк моё вниманье…
— Душа живая, ты куда? Постой!
Побудь со мной!

Из точки икс влетают духи ночи —
до свар людских прожорливо охочи.
И это, несмотря на то, что здесь
вход в дом прикрыл осьмиконечный крест!
Архангел грозный с медною трубою,
начищенной до блеска пастой гойя,
желтея в тучах, ждёт: давать когда
сигнал суда?!

Пока молчат Кремлёвские куранты,
машины и пожарные гидранты,
и детский спит в песочнице совок;
и стоя спит у склада часовой;
спит бомж на лавке; спят на страже мира
орудья в приграничных капонирах,
МакДональдс и армейский общепит, —
а смерть не спит…

Сижу, курю на крохотной терраске,
потёмок антрацит все звуки гасит.
На фоне огонька жизнь так хрупкА —
как крылышки ночного мотылька…
И с трёх сторон из стекол внутрь смотрели,
как бы три точки лазерных прицелов…
… Да,
шутку так легко остаться жить —
достаточно окурок загасить!..

 

Веяние вечера

Кто там, метнув сияющие зёрна
в прикорм ночИ, поверхность возмутил?..
И солнце, будто бы карась озёрный,
ныряет в ил…
И — вечер наступил.
Последний блик течением несёт
по грядкам, крышам, брызгам молочая —
и, словно третьим глазом, подмечаешь
предвечный отсвет разума на всём…

Плыл от соседей, до слезы знакомый,
напев битлов шестидесятых лет.
И свет в окне — по сути — паспорт дома:
мол, жив курилка!.. Вот — и документ!..
О, сердцу так спокойно нынче уж:
пусть даже смерть придёт, всё — день вчерашний!
… У мирового ужаса на пашне
тела — лишь отпечатки наших душ!

 

* * *

Если страдаешь попыткой найти
Божьего дара резон —
это твой шанс в подворотню войти
с выходом за горизонт…
Брезжит возможность спиною вобрать
с гаснущим светом утра
в собственный адрес глухое «ура»
и площадную брань.
Но вот уже привыкают глаза
мрак проницать, и меж тем
образы светлые, как образа,
извлекая из стен.
Грубых граффити, гляди, череда
кажет зовущий жест,
ёмко из камня вдаваясь сюда
в запахе, в цвете ужЕ!
Вот шелестит, как когда-то давно,
спелая тяжесть ветвей
груши вон той, что стучалась в окно
над колыбелью твоей.
Вот и листок уже дался рукам,
что мельтешил у лица.
Почерком Пушкина писано там:
«Бродский прошёл до конца…»
… Молкнет нездешний пугающий гул.
Но на устах хвала —
это сейчас ты наткнулся на стул
у своего стола…

 

* * *

Жил человек в задрипанной хрущобе —
как на листе засаленном пробел.
Жил не как все — загадочней, и чтобы
остаться независимым до гроба,
писал стихи и птицам песни пел.

В крысиной стае слыл он белой крысой
и равнодушно пакости сносил
от ближних — ведь не пил, не матерился
и втихаря в подъездах не мочился,
не сплетничал и флагов не носил.

И сколько бы верёвочке не виться,
но первые из стаи между дел
избили так, что умер он в больнице —
чего б не поучить, коли боися…
…………………………………………………
А он, болезный, просто их жалел!

Музейный призрак

                                 Борису Нефёдову

Свет дежурный зажжёт и привычно
по следам экскурсантов молчком
здесь пройдётся со шваброй техничка…

И запахнет иным бытиём
по пространствам притУшенных залов,
где стекло любознательный взгляд
от «сегодня» навек отрезает,
сделав вечным любой артефакт.

К часу ночи (так сходят с экрана
чёрно-белого фильма) впотьмах
проявляется сгусток туманный
в форме женщины — шаль на плечах.

По витринам стерильно сиявши,
в зал «Истории края» пойдёт
под присмотром всей фауны нашей
в поворотах оскаленных морд.

… За работой забывши о доме,
засидевшись в архиве порой,
за сто лет тут столкнулся с фантомом
из служителей каждый второй.

И откуда ж взялась эта нечисть? —
до кончины за несколько лет
излагал мне Василий Андреич
трезвый взгляд свой на данный аспект:

— Ткань матерьи — как минное поле;
мина —
как бы сквозь время прокол…
А фантомы — лишь память (не боле)
всё о тех, кто на мину набрёл.

… И музей покидал я, не споря
с визави умудрённым, седым.
И уборщица в позе сапёра
затирала за нами следы…

 

* * *

Ни благ, ни славы не взыскуя,
не отвлекаясь в суету,
тот странник, светлую такую,
носил за пазухой мечту,

которой в суетности мелкой
дано дерзать и,
наконец,
чтобы незримо в виде грелки,
лечить озноб чужих сердец…

Товарищи, вы подмечали,
чтобы вот к вам когда-нибудь
в минуты мировой печали
склоняли голову на грудь?

Но так уж повелось от века:
нашёлся гражданин один
следить за этим человеком,
булыжник грея на груди.

Счастливый случай подвернулся —
близка и уязвима цель.
Тут он швырнул… и промахнулся…
И понял: как осиротел!!!

 

Отставка

Майор до срока повидал немало
в обмен таких значительных потерь:
как смысл жизни и семья, и жалость…
Зато остались при себе теперь:

осколок в лёгких, пустота, покой,
да в ящике стола медалей пара,
высокий орден, шпалер именной
с простецким русским именем «макаров»…

В раскачку на скрипучей табуретке,
майор полурассеянно внимал,
как кот приблудный траурной расцветки
на кухне что-то шумно там лакал…

И вдруг он встал… Прошёлся по квартире,
из ящика оружие достал
и, у стола застыв по стойке «смирно!»,
спустил курок — как будто честь отдал…

//Брянские писатели-2015. Антология. — Брянск: типография СРП ВОГ, 2015. — с. 275-284

Добавить комментарий

Читальный зал

Произведения наших авторов

Брянские писатели на страницах интернета

Александр Дивинский (поэзия) Александр Нестик Александр Ронжин (проза) Анастасия Вороничева (поэзия) Анатолий Остроухов (поэзия) Анна

Стихи ушедших брянских поэтов

Брянские писатели на сайте стихи ру (ссылка)

Наталья Мишина Песенка Микробов

Песенка Микробов Мы злодеи высшей пробы: Всех уложим, всех сразим! Мы коварные микробы, Много нас

Дмитрий Лагутин. Кое-что о строительстве мостов.

Кое-что о строительстве мостов (Верлибрический очерк-эссе о поездке в Шанхай)   С чего начать мой

АНАТОЛИЙ ОСТРОУХОВ ТРЕУГОЛЬНИК

Треугольник                        1 Рождать способных продолжает   Россия славная моя! Растить талант, преумножая, – Закон