КОЖЕВНИКОВА Надежда Борисовна

Кожевникова Надежда Борисовна родилась 27 ноября 1957 года в деревне Дубровка Новозыбковского района Брянской области. Помнит себя Надежда Борисовна с трёх лет, когда вся семья её матери (брат, четыре сестры и бабушка) уехали по вербовке в глухой лесной посёлок под Архангельск. Отец девочки ушел из семьи ещё раньше и больше жизнью дочери никогда не интересовался. В посёлке мужчины занимались заготовкой леса, а женщины – сбором сосновой смолы-живицы. Обязанностью бабушки и младшей из сестёр матери была ежедневная доставка на ближайшую лесную делянку обеда для работающих. Ребёнка девать было некуда, и его брали с собой. На всю жизнь запомнилась девочке величественная красота леса: гудящие от малейшего прикосновения ветра верхушки высоченных сосен, пытающиеся удержать путника шершавыми ладошками густые заросли орешника, щедро усыпанные земляникой лесные полянки и тяжёлый каждодневный труд людей.
Вечером, взрослые садились в кузов грузовой машины и ехали в соседнее село, где были танцы и кино. Детский рёв стоял по всей деревне – малышей с собой естественно не брали. Заливалась слезами и маленькая Надя. Там же, в посёлке её мама познакомилась со своим будущим мужем и вскоре они переехали в село Сновское. Мать работала в колхозе дояркой, а отец (отчим действительно заменил ребёнку отца) трактористом. Он очень любил читать военную прозу и газеты. Рядом с ним, разбирая по буквам заголовки статей, научилась читать девочка. До сих пор помнит Надежда Борисовна, как она нашла и показала отцу ошибку в газете – вместо имени САША, написали США. Отец долго смеялся, а потом объяснил, что так сокращённо пишется Америка.
Умение читать позволило ей поступить в первый класс в неполные семь лет. Девочка очень хотела быть принятой в школу на год раньше, и на это были веские причины. Во-первых, ей хотелось хотя бы на какое-то время получить свободу действий (детского сада в селе не было, и пока родители находились на работе, она должна была присматривать за младшей сестрой и братом), а во-вторых – школьников записывали в библиотеку и они могли брать книги для прочтения на дом. Во втором классе она стала самым активным читателем школьной библиотеки. Учиться тоже приходилось без троек, т.к. в противном случае мама могла до исправления оценки забрать библиотечную книгу. Мама Надежды Борисовны была оптимисткой во всём, любила и умела работать, знала все самые лучшие грибные и ягодные места в лесу, была весёлой, находчивой и острой на язык. Она знала очень много прибауток, загадок, сказов, сказок, причём, при каждом новом повествовании менялся сценарий и герои. Дети любили её слушать – получалось весело и интересно. Обладая хорошим голосом и слухом, она принимала участие в художественной самодеятельности, пела в хоре.
Невзирая на то, что кроме работы в колхозе, родители имели собственный сад-огород, держали домашнее хозяйство, материальные проблемы возникали в семье постоянно и отца нашёл себе более высокооплачиваемую работу в городе. Вскоре, семья перебралась в Новозыбков, где Надежда Борисовна до девятого класса училась в школе номер один. История по успешному освоению знаний повторилась – оценки по всем предметам должны быть хорошими, иначе не видать книг, не относящихся к школьной программе. А таковых здесь было целое хранилище! Девочке удалось подружиться с заведующей библиотекой и её пускали в закрытый фонд выбирать литературу самостоятельно. Именно здесь она познакомилась с произведениями классиков зарубежной и отечественной литературы, а так же заинтересовалась поэзией. На выбор профессии решающее значение тоже оказали книги, в которых часто прославлялась жертвенность и благородство медицинских работников.
В неполные пятнадцать лет Надежда Борисовна стала студенткой Клинцовского медицинского училища. К той поре она уже сама пыталась писать стихи. По окончании училища, вернулась в Новозыбков, вышла замуж, родила двоих детей, три года работала медицинской сестрой в детском отделении Новозыбковской больницы и тридцать три года участковой медсестрой в детской поликлинике. К своей работе всегда относилась с большой любовью и ответственностью, имеет звание «Ветеран труда».
Всю жизнь рядом с Надеждой Борисовной находились и находятся книги (их сейчас в семейной библиотеке более двух тысяч), так же неотступно, рядом следует собственное творчество. Начав писать стихи в подростковом возрасте, она никогда не оставляла это занятие, напротив – появились ещё и рассказы.
Её произведения печатались в местных изданиях – в газетах «Маяк», «НВ-Вести», «Зыбка», в альманахе «Зыбь», в областных изданиях – газета «Брянский рабочий», журнал «Десна», а так же  в «Молодой гвардии» и на сайте «Русская линия»,  в других интернет изданиях, сборник стихов «Я умею летать» занял 2 место в Межрегиональном конкурсе «Я пишу». 

Надежда Кожевникова принимала участие в конкурсе «Смех без границ», который проводил Белорусский журнал «Метаморфозы», где заняла третье место, является лауреатом премии имени Н.И. Рыленкова, победителем конкурса «Машукская осень» (Поэзия -2019 год, Пятигорск).

В 2010 году в издательстве ГУП «Клинцовская городская типография» вышел её первый сборник стихов «Пролески», в 2016, в том же издательстве – второй, «Окно, распахнутое в сад», в 2021 году издана книга прозы «Диалоги о рыбалке, монологи о любви» , готовится к изданию вторая книга прозы «Если вас приручили» 

Член Союза писателей России с 2022 года.

             

Н. Кожевникова                                    

Кокочубей

Вот и всё. Завтра Кокочубею наступит конец. Хотя, что значит конец? В природе одно переходит в другое и никакого тебе абсолютного конца. Просто гордый, драчливый красавец-петух превратится в не менее красивую, но более спокойную и аппетитную курицу-гриль. Ой! Что-то опять не так: был петух – стала курица, но ведь петух-гриль не говорят. Да и  никакой это не гриль. Просто  надо хорошенько протопить грубочку и зажарить его в тесте на углях, а то староват – мясо жёсткое будет. Мама так сказала.

Кур-несушек в хозяйстве держат лет пять, пока они несут яйца. По каким признакам оценивается возраст петухов, не знаю, но Кокочубей, на мой взгляд, был молод и душой, и телом. Его купили  уже взрослым, два года назад на рынке. Причём купили подозрительно дёшево. Выглядел петух бесподобно: маленькая, украшенная ярко-красным гребнем и серёжками головка, широкая, выпуклая – хоть медаль вешай – грудь, отливающие сизым перламутром, уложенные один к одному перья и хвост такой длины и расцветки, что бразильский карнавал отдыхает. Добавьте сюда гордый, самоуверенный, я бы даже сказала, спесивый  взгляд –  не петух получается, а настоящий орёл.

А уж хозяин какой! Быстро порядок в своём гареме навёл. Слушались его куры беспрекословно, а нет, так угрожающее «ко-ко» и сразу за «чубей». Так его и прозвали – Кокочубей. Петух был хорош ещё и тем, что не очень увлекался утренним сольным пением. То ли скучно ему было орать по утрам одному, без конкурентов, то ли берёг голосовые связки для семейных разборок, только кукарекнет раз-другой  вполголоса – и всё. Нас и наших соседей отсутствие у петуха певческого фанатизма вполне устраивало. Однако назвать Кокочубея молчаливым тоже было  нельзя. И хотя его словарный запас состоял только из одного слога «ко», но то, как это произносилось, сколько оттенков и интонаций вкладывалось в него, позволяло всем присутствующим сразу понять отношение петуха к обсуждаемому вопросу.

Вынесет, например, мать курам еду, он клюнет  раз-другой и вдруг: «Ко? Ко-ко-ко-ко-ко-ко?», и сразу ясно: «Что? И вот это должны есть мои курочки? И при этом ещё нестись ежедневно? Где пшеница? Где вареные рыбьи головки?..»  И в бой. Или вот: летом, в жару, кот Сальвадор захочет пить и, понадеявшись на лояльность петуха, направится прямиком к куриной поилке, и тут: «Ко? Ко-кок-ко-ко? Что за наглость? Свою усатую рожу обмакивать в нашу миску?!!»  И в бой…

Правда, была от этого драчливого «Ко-ко» и польза. Повадились в наш сад любители посидеть с бутылочкой на природе. Конечно, в чем-то виноваты и мы сами: стойки у забора подгнившие, перекладины чуть живые, давно бы их поменять  надо, но то денег нет, то времени. Вот выпивохи оторвут старую доску, влезут в наш сад-огород и пируют себе в затишке и в тенёчке.  И ладно бы просто выпивали, так нет, в поисках закуски топчут грядки, орут, ругаются, а то и дерутся. Так ведь отвадил их наш петух. Только они газетки расстелют, устроятся поудобнее, а он тут как тут: «Ко? Ко-ко-ко? Что? Вас сюда звали? Ах, вы  незваные пришли?», и в бой… Сначала слышался смех, потом крик, потом мат, ну а затем незваные гости убирались восвояси.

В общем, не петух, а сторожевая собака, только собака уважает, любит и слушается своих хозяев, а петух  нет. Не было у Кокочубея авторитетов. Никого признавать и уважать он не хотел, за что, собственно,  и должен теперь  стать курицей-гриль.

В баню, в туалет, в огород все ходили с метлой. Нельзя сказать, что петух  метлы боялся, но дистанцию держал. Особенно он не любил, если кто-нибудь мимо него бежал или быстро шёл, а если просто на грядках работаешь размеренно или сидишь на травке, то обычно он тебя игнорировал.

И вот вчера после обеда отец вышел в сад покурить. Сидит себе спокойненько, на солнышке греется. Брюки домашние подвернул до колен, чтобы прогреть больные суставы. Что в этом показалось Кокочубею оскорбительным – намёк ли на то, что у него тоже ноги до колен голые, или что другое – непонятно, но налетел он на отца и так клюнул в незащищенную ногу, что на голени образовалась  глубокая рана. 

   – Ах, ты, гад! – закричал отец, схватил полено и запустил им в петуха. Петух упал.

Мы, услышав крики отца, выбежали из дома, стали выяснять, что случилось. Картина ещё та: ахи-охи, кровь из раны ручьём, суета, гомон. Брат предложил срочно наложить жгут выше колена, я тугую тампонаду раны, а мама собралась вызывать «Скорую помощь».

 – Не надо «Скорую», – сказал отец, – а то в вызове напишут: «Мужчина, клюнутый петухом».

Все засмеялись.  Ногу перебинтовали, придали ей приподнятое положение, кровотечение остановилось. Ситуация слегка разрядилась.

 – Петуха приберите, кажется, я его убил, – сказал отец и посмотрел туда, где недавно лежал петух.

Но его там уже не было. И нигде не было. Спрятался в саду. Видимо, хорошо попало, раз не выходит. Но к вечеру Кокочубей  командовал курами  как ни в чём не бывало и не имел к хозяину никаких претензий. Однако у отца к нему претензии были. Он сказал, что ему надоело иметь в хозяйстве петуха сумасброда  и тирана, и завтра он сделает то, что должен был сделать давно – отрубит ему голову.

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Всё получилось иначе, чем планировали.

Утром, в субботу, отец собрал нас всех и повёл в сад.  По дороге туда он сказал маме, что топить грубочку уже не надо, потому что жаркого не будет.

 – Смотрите, – и он показал рукой на забор.

Там висел наш Кокочубей. Его аккуратная головка застряла между кольями забора, шея вытянулась, крылья и лапы бессильно повисли. Он был мёртв. Сам ли он оступился, дрался ли с кем, ударил ли его кто – неизвестно.

     Скорее всего, там, на небесах, его куриный бог решил, что такому бесстрашному, бравому, боевому петуху лучше умереть на боевом посту, чем стать запечённой в тесте курицей-гриль.

 

  Надежда Кожевникова                                      БЛАГО

Никифор лежал на пригорке и развлекался придуманной им самим игрой: берёшь любое слово и представляешь, как оно выглядит, какое оно на вкус, на запах. Например, слово река. Произносишь, и сразу же видишь что-то стремительное, переменчивое, прохладное. На вкус оно слегка кисловатое или солёное. Слово «трава» – это что-то в виде ступенек или частокола, вкус у него может быть разным – от совсем пресного до жгучего. Нельзя сказать, что игра не очень весёлая, но надо же подпаску целый день чем-то занимать себя.

Коров в селе пасли по очереди – неделю один двор, затем другой и так дальше. Эта неделя была его. Никифор посмотрел на луг, на доверенное ему стадо. Все коровы были на месте. Двенадцать бурёнок щипали травку кучно, рядышком, и только своенравную рыжую Ярку луговая трава не устраивала, она потихоньку отходила всё дальше в сторону села, где на огородах можно было поживиться  чем-то более вкусным.

Неподалёку, укрываясь от жары под невысоким кустом, лежал пёс Буян. Он тяпкал зубами, пытаясь поймать муху, которая взлетала и снова садилась ему на ухо, разодранное вчера вечером в бою с соседской собакой. Свежая ранка представляла для мухи большой интерес. С другой стороны куста лежал отец Никифора Мирон. Он спал и храпел так, как всегда храпит пьяный: делал длинный свистящий вдох, чуть задерживал дыхание и шумно выдыхал. Тяжёлые, как кувалды, кулаки его были скрещены на груди, голова со спутанными волосами неловко склонилась к плечу, борода воинственно торчала вверх. На неё-то  и перелетела муха, когда поняла, что с псом  договориться не получится. С бороды она перебралась на усы. Мирону стало щекотно, он чихнул и что-то грозно замычал, расправляя затёкшую шею. Никифор вскочил, отогнал муху, прислушался к неровному дыханию отца. «Слава богу, не проснулся», – подумал и осторожно прикрыл голову спящего полотенцем, защищая от солнца и вездесущей мухи, а заодно и себя от вечного отцовского гнева и недовольства.

Внизу упрямая корова уже далеко отошла от стада, и ещё две бурёнки, решив тоже попытать счастья,  двинулись за ней следом.

– Буян, –  негромко позвал Никифор собаку, – гони!  – и показал на коров. Повторять два раза не пришлось – уже через минуту пёс заворачивал строптивицу обратно. Корова бежала,  неуклюже взбрыкивая ногами, ещё не отяжелевшее от молока вымя моталось из стороны в сторону.

– Молодец, молодец, – мальчик погладил пса. –  Иди, погуляй, попей водички.

Собака направилась к ручью. Тень от куста снова сместилась в сторону, Никифор передвинулся следом за ней и прилёг. Новые слова для игры не шли в голову. Вспоминалось другое: то, как они с отцом недавно ездили в Стародуб. Этой весной Никифору исполнилось восемь лет, и отец впервые взял его с собой. А ещё раньше про Стародуб ему рассказывала бабушка. Она говорила, что это большой город, где до десяти, а то и больше тысяч дворов, где есть мужская гимназия, пивоваренные и кожевенные заводы, несколько златоглавых церквей, а ещё там четыре раза в год проводят ярмарки. Вот на летнюю ярмарку они и ездили. С покупками-продажами управились быстро и к обеду уже выдвинулись обратно. На окраине, у трактира, отец остановил лошадь и стал её распрягать. Мальчик осмотрелся: с одной стороны дороги довольно тесно друг к другу стояли дома, а с другой бежала узенькая  речка. Возле неё на лугу прохаживались гуси. Отец стреножил коня, отвёл пастись.

– Будь тут, – сказал он Никифору и толкнул дверь в трактир. Из открытых дверей вкусно потянуло щами и свежевыпеченным хлебом. И хотя на базаре отец купил для него большую пресную лепёшку, а квас они захватили с собой из дома, в животе заурчало так, как будто он сегодня совсем ничего не ел. Кроме соломы, сторожить на телеге было нечего, поэтому Никифор решил обогнуть приземистое здание трактира и хорошенько рассмотреть расположенную на пригорке окружённую старыми липами церковь. Её золотые купола он заметил ещё издали, но вблизи они блестели так ярко, что приходилось щурить глаза. Людей у церкви не было, хотя створки высоких  дверей были приоткрыты. «Гляну быстренько – и назад», – решил Никифор.

Он подошёл, осторожно заглянул: внутри церкви было прохладно и сумрачно. Света, падающего в узкие, высоко расположенные окна,  хватало для полноценного освещения только центральной её части. Под иконами на напольных подсвечниках догорали свечи, пахло расплавленным воском и ладаном. Сверху с клироса доносилось тихое песнопение, оно было монотонным, некоторые места повторялись многократно, но голоса звучали так чисто и проникновенно, так правильно сходились и расходились по своим партиям, что Никифору захотелось плакать.

Он давно не плакал. Последний раз, когда хоронили бабушку. Мама умерла в родах, и мальчика воспитывали отец и бабушка. Вернее, только бабушка – отец им практически не интересовался. Никифор слышал, как бабушка ругала его.  «Изверг! – говорила она отцу. – Дитё не может быть повинно в смерти матери, когда наконец  ты это поймёшь?» Отец молчал, он всегда был молчаливым, замкнутым, всегда был не прочь выпить, а когда  бабушки не стало, пил часто.

В деревне, где жил Никифор, церкви не было, и на Пасхальную службу отец брал его с собой в соседнее село. Там в храме пахло горелым маслом, кислым человеческим потом, и народу собиралось так много, что внизу, где стоял Никифор, дышать было совсем нечем. Длиннобородый, красноносый батюшка  так громко читал молитвы, что у мальчика гудело в голове, как в улье, и хотелось только одного: поскорее домой.  «А здесь, как в раю», – подумал Никифор. В углу, у противоположной стены он заметил худенькую старушку. Она собирала недогоревшие свечи и складывала их в коробку. «Сейчас прогонит», – решил он, всё же медленно двигаясь вперёд. Никифор не сразу заметил, как перед ним появился батюшка. Немолодой, высокий, в нарядном праздничном облачении он смотрел прямо на него. Мальчик попятился к двери.

– Что ж ты испугался? Не бойся, иди сюда! Скажи, нравится тебе в храме?                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                             

– Да, – собравшись с духом, ответил Никифор.    

– Так не стой у двери. Проходи, помолись.

– Ему? – спросил Никифор и показал на икону, на которой был изображён  Бог  с худощавым лицом и строгими глазами.

– Ему, – ответил батюшка.

– Я боюсь его, – признался мальчик.

– Почему? – кустистые брови батюшки вопросительно приподнялись.

– А зачем он так на меня  смотрит?  – Никифор потупился.

– Как так? –  не понял батюшка.

– Ну, ну… строго, как будто наказать хочет, – осмелился высказать своё мнение Никифор.

– А как же он должен смотреть? – улыбнулся батюшка. –  Он же не скоморох, чтобы всё время смеяться. Он – Создатель! Он создал всё это благо: и землю, и небо, и животных, и людей – меня, тебя – всех. Он оберегает нас, научает, следит за тем, чтобы мы исполняли его заповеди. Понял? Он как отец всем нам. Отец тебя учит?  – спросил он.

– Учит… бьёт, – Никифор приподнял рукав рубахи и показал большой костный бугор на правой руке. Он сломал  её в прошлом году, когда выпивший отец, не рассчитав силы, толкнул его.

– Как тебя зовут? – батюшка сам подошёл ближе и погладил по голове.

– Никифор.

– Отец любит тебя, и ты должен любить его…

– Я люблю, – мальчик говорил правду, потому что, кроме отца и старого преданного пса Буяна, любить ему было некого.

– Что ты умеешь? Грамоте обучен? – батюшка смотрел доброжелательно и ласково.

– Не обучен, умею только коров пасти, – Никифор опустил глаза, ему стало стыдно, что не оправдал надежд батюшки на его грамотность.

– Ничего, ничего, – рука священника снова легла на голову мальчика, – всё ещё изменится. Я в детстве тоже коров пас, а теперь вот служу Господу. Постой-ка, смотри, что у меня есть!

 Он достал из складок одежды  белую холщовую тряпицу, развернул её, и Никифор увидел посыпанные сахаром зелёные и розовые квадратики. Пухлые, с острыми уголками, они были похожи на крохотные подушечки.

– Возьми. Это конфеты, –  батюшка протянул ему три квадратика.

– Батюшка, – осмелев, вдруг сказал Никифор, – значит, всё,  что создал Бог, – благо? И коровы, и собаки, и… и я?

– Да, так оно и есть, благо, – улыбнулся батюшка.

Впервые в жизни в груди у Никифора шевельнулось приятное чувство собственной значимости и сопричастности с окружающим миром. Оказывается, это Бог создал его, оказывается, он – тоже благо.  Никифор положил в рот сразу все три конфеты и побежал к трактиру.

Ну вот, в своих воспоминаниях он наконец-то нашёл слово, о котором ему хотелось бы подумать, представить, как оно выглядит. Это слово «благо». Значит так – оно огромное и круглое, как пасхальный пирог, и такое же тёплое. И ещё оно сладкое, как те конфеты. А пахнет от него, как в церкви – свечами, ладаном и ещё медовым пирогом, который пекла бабушка. Милая бабушка! Как живая встала она у него перед глазами. Вот он проснулся, умылся, сидит  за столом, а она подает ему большой кусок пирога и говорит: «Поешь, сынок, да беги на улицу, посмотри, утро-то какое выдалось! Прямо благодать Господня!»

Во сне Никифор уронил голову на пустую котомку, пальцы его руки разжались, и оранжевое стёклышко, которое умело делать окружающий мир  весёлым и радостным, упало в траву.

Мирон сдёрнул с лица мешающую ему дышать тряпку, сел и уже хотел отчитать сына за то, что тот накрыл его с головой, но увидел, что Никифор спит, спит и улыбается во сне. И таким маленький и жалким показался он ему, что у Мирона защипало глаза. Шумно вздохнув, он перевернулся на живот и уткнулся лицом в пересохшую колючую траву.

Пёс Буян вдоволь напился воды. Земля у ручья была влажной и прохладной.  Густой ивовый куст низко склонился, образуя шалаш. Старый пёс прилёг в теньке и закрыл глаза.

Строптивая корова Ярка поняла, что наблюдение за ней ослабло, и, уже не таясь, решительным шагом направилась в сторону огородов.

                                                                                                  2008г.                                                 

Здравствуй, детство!

Высматриваю старую дорогу,
Пытаюсь путь дальнейший угадать:
Я, если будет так угодно Богу,
Смогу сегодня в детстве побывать.

Шагаю, задаю себе вопросы:
На этом повороте ли, на том
Откроются поля и сенокосы,
Появится деревня, отчий дом.

И сладкая черешня, что упрямо,
Назло морозам, каждый год цвела,
И у калитки старенькая мама: –
«Где ж ты так долго, доченька, была?»

Вздохнёт и скажет: «Ну, пошли до хаты.
Вот суечусь…дела всё да дела…»
И на меня посмотрит виновато:
«Я блинчиков тебе не напекла.»

Лес кончился. Туда ли я попала?
Луга подлесок захватил в полон,
А сенокосов, как и не бывало –
Бурьян-трава ползёт со всех сторон.

Деревни нет. Дома – что погорели,
Что просто разобрали на дрова.
Сады каким-то чудом уцелели,
Под яблонями буйствует трава,

Но плодоносят. Боль в груди кинжалом.
Как долго меня Родина ждала.
Немым укором яблоко лежало
В ладонях. Здравствуй, детство! Я пришла.

***

Калейдоскоп времён, событий, лиц
А можно и короче – просто жизнь.
Как в череде прочитанных страниц
В нём судьбы и пути переплелись
Людские, и ни слова обо мне.
…Хотя, постойте, в парке у ворот
Написано мелками на стене:
«Надежда на Земле всегда живёт!»

Лето прошло

День жаркий и длинный скатился к реке,
Ведёрко малины несу я в руке,
Тропинка прогрета, как сдобный калач.
Куда же ты лето уносишься вскачь?

Куда же вы, птицы? Ещё не пора —
Вон роем клубится в кустах мошкара,
Ещё на деревьях листва – малахит
И солнце не греет, а просто палит.

От этой жары неба выцвела высь,
И астры-шары разноцветно зажглись.
Но утром в озёрах вода будто лёд,
Но вял и недолог пчелиный полёт…

Приплыл из болота туман на поля,
Устав от работы, затихла земля.
Он дымкой прохладной окутал село
И стало понятно, что лето прошло.

Там

Шум, сутолока, суета…
Я вся в делах, я вся в работе.
А где-то лось в затоках бродит,
И в роднике дрожит вода.

Там время завершает круг,
Там всё так просто и так мудро,
Там жемчуг стряхивает утром
Вниз со своих тенет паук.

Там ноша муравью легка,
Там нет бесплодных размышлений,
Прохладные постелют тени
Там всем уставшим облака.

Там папоротника цветок
В час предрассветный развернётся
И перламутровое солнце
Окрасит розовым восток.

Струёй восторженной звеня,
Там утро сладкой негой дышит.
Я это чувствую, я вижу…
Как жалко, что там нет меня.

***

Старушка гладью вышивала.
День за окном совсем поник.
С иголки красота стекала
Ажурной вязью на рушник.

Очки немыслимых диоптрий
И в тысячу свечей ночник.
Печаль и грусть, вразброс и оптом,
Ложились гладью на рушник.

Чуть голову приподнимала
И вслушивалась в тишину…
Старушка гладью вышивала
Любовь, замужество, войну.

Вот раньше всё бегом бывало,
А нынче некуда спешить…
В иголку с ниткой заправляла
Старушка прожитую жизнь.

 

Я пробую слова

Я пробую слова на вкус,
На гибкость и на совместимость,
На мудрость и невозмутимость,
На благородство и искус.
Я пробую слова на свет,
На радужность и на текучесть,
На смелость, искренность, певучесть –
На то, чему названья нет.
Как карты карточный игрок
Я их по-своему тасую,
Краплю и даже дрессирую –
Стихи работы той итог.

Поклон поэту (И.А. Швецу посвящается)

Снова солнце в зените. Лето на переломе.
Неба выцветший ситец. Август в жаркой истоме.
Разомлевшей пшеницы ветер трогает гриву,
В освящённой кринице бьёт родник говорливый.
Праздник в Белом Колодце, гости всё прибывают –
Кто водицы напьётся… Кто стихи почитает…
Тем стихам вместо зала — луг, но это не ново.
Не заумно писал он, не вымучивал слово.
Доброта в них и ясность, и наказ нам последний,
И мальчишка вихрастый, и философ столетний.
В них поля и погосты, вся родная сторонка…
Швец писал очень просто. Швец писал очень тонко.
И за искренность эту мы пришли поклониться.
Слышишь? Сердце поэта бьётся в чистой кринице.

07.2017.

Есенину

У него глаза – неба просини,
Его волосы – буйство осени,
А душа его – степь раздольная,
Словно птица свободная, вольная.

А они её, как уродину,
Изукрасили красной краскою:
Революция и есть Родина,
А стихи пиши под указкою.

Ты головушка забубенная!
Ах ты, Русь моя, разорённая!
Горько плачется, тяжко дышится
Как же весело тут напишется?

Им бы плакаться, им бы каяться,
Души грешные поспешить спасти,
А они ему – в пояс кланяйся,
А они его под уздцы вести!

Как же тут не пить? Кому оды петь?
Людям праведным как в глаза смотреть?
Как не буйствовать? Не буянить тут –
Пол-Рассеюшки на растрел ведут.

Божья дудочка будет жить в веках,
Не приручена, не запятнана,
А что пелось ей лишь в его руках
Было, глупым нам дело пятое.

Ах, петухи!

Мои неугомонные стихи,
Что вам не спится долгими ночами?
Заутреню пропели петухи,
Соседские, а я кукую с вами.
Сейчас! Сейчас! Дрожит блокнот в руке…
Кукареку! Ну, что вы натворили!
Всего мгновенье звёзды говорили
Со мною на понятном языке.

Стихи

Стих рождаются по случаю
Или по Божьему велению.
Они и радуют и мучают,
Они приносят вдохновение.

Их не касается бег времени,
Они владеют ситуацией,
Они спасают нас от бремени
Пустой, ненужной информации.

Они освобождают голову
От суеты. Мы её узники.
Это живительно и здорово,
Когда стихи твои союзники.

Пойду на ощупь, по наитию,
Найду свою ступеньку малую.
Пусть я не сделаю открытия,
Но душу рифмою побалую.

Ведь всё равно они рождаются,
Как звёзды и листва весенняя.
Не так? Тогда хочу покаяться
Что отняла напрасно время я.

(2000 г.)

Читальный зал

Произведения наших авторов

Брянские писатели – о войне

Стихи и проза брянских авторов на военную тему

Надежда Кожевникова. Мариупольский Хатико

17 марта 2022 года. В Мариуполе идут упорные бои. Местные жители пытаются покинуть город, выставляют

Надежда Кожевникова. Вспомним трагедию Хатыни!

                                 Вспомним трагедию Хатыни!                22 марта 1943 года зондеркомандой (118 полицейский батальон, командир

Надежда Кожевникова. Россия. Провинция. Город Новозыбков.

   1.      1986 год. Авария на ЧАЭС. Нас, несколько женщин с детьми (юго-западные

Брянские писатели на страницах интернета

Александр Дивинский (поэзия) Александр Нестик Александр Ронжин (проза) Анастасия Вороничева (поэзия) Анатолий Остроухов (поэзия) Анна