ОЛЬГА БОРИСОВНА НИКИТИНА
Поездка длиною в жизнь…
С каждым годом всё меньше остаётся очевидцев Великой Отечественной войны, тех, кто может рассказать, что видел, чувствовал, переживал. Чтобы воссоздать события многолетней давности, мы обращаемся к малочисленным фронтовикам и детям войны, которые, как ниточка, связывают наше поколение с теми далёкими годами.
И вот, созвонившись по телефону, я поднимаюсь по лестнице на этаж, и звоню в дверь. Меня встречают радушная хозяйка лет за семьдесят и высокого роста мужчина худощавого телосложения, который с первого взгляда не выглядит на свои девяносто лет.
В уютной гостиной устраиваемся напротив друг друга.
Детская память, как известно, цепкая.
— Григорий Борисович, расскажите всё, что помните,- обращаюсь я с уважением к пенсионеру.
— Мне было пять лет, когда началась война,— вспоминает умудрённый опытом пожилой мужчина с ухоженной седой шевелюрой и печальным взглядом тёмных глаз, — моей сестрёнке Любе — три с половиной года, а маленькой Тамарочке — всего десять месяцев.
Когда вражеские самолеты начинали бомбить, мы бежали прятаться в бомбоубежище — мама с грудным ребёнком на руках, а я с Любашей за ней. Четырёхэтажное здание с большим подвалом располагалось во дворе нашего дома, а рядом грохотали и взрывались снаряды. Мы, соседские дети, потом тушили их песком из ящиков, которые находились неподалёку. Некоторые фугасные бомбы попадали на крышу домов.
— А где в это время был ваш отец? — задаю своему собеседнику вопрос.
— Отец до войны занимался торговлей. Мама говорила, что у него был белый билет; из-за больного сердца он в армии не служил. В сорок первом ему исполнилось сорок лет, и он считался уже не призывного возраста. Но, даже с бронёй его мобилизовали на фронт в ряды народных ополченцев. Тогда требовались люди на рытьё окопов и разминирование полей.
При этих словах у моего собеседника вырвался невольный вздох, и после небольшой паузы он продолжил:
— Натерпелись мы сильно от бомбёжек! Оставаться стало опасно — немцы наступали быстро, и приближались к городу. Надо было уезжать. Мама переписывалась со старшим братом, который служил политруком в Московском гарнизоне. Он помог нашей семье получить удостоверение на эвакуацию в Куйбышевскую область. Вместе с нами беженцами числились бабушка с дедушкой и младший брат мамы — Яков. Был он совсем молодой — успел только школу закончить. Простой скромный парень с ясными, весёлыми глазами.
В первых числах августа мы в товарных вагонах — «теплушках», забитых людьми, отправились на восток. Дорога была очень тяжёлой: поезд двигался медленно и часами стоял на полустанках. Немецкие самолёты то и дело бомбили составы. Мы выскакивали из вагонов и прятались от бомбёжек. Мама — с Тамарочкой; я — с дедушкой, а бабушка защищала Любу. Дедушка приказывал: «Ложитесь на землю!», а сам закрывал меня своим телом. Это было единственное спасение — авось не заденет. Пока слышал звук летящих снарядов, боялся открыть глаза. Когда всё затихало, мы снова садились в поезд и продолжали путь.
— А чем же вы питались в дороге? Где доставали еду?- интересуюсь я.
— Несколько месяцев мы ехали полуголодные. Иногда везло — эшелон останавливался вблизи полей, и тогда взрослые запасались картошкой, кормовой свеклой и тем, что оставалось неубранным. Часто бабушка с мамой выходили на перрон, и вещи, которые у нас были в чемодане, меняли на продукты питания.
Призадумавшись, Григорий Борисович, произнёс:
—Худо- бедно мы доехали на товарном поезде до Тамбова! И, когда состав остановился, нас расселили по квартирам. В это время по домам ходили военкомы. Они призывали молодых людей на фронт. Один из них, прищурив глаза, и пристально рассматривая Якова, обратился к нему:
— Комсомолец?
—Комсомолец!
—Ты знаешь, что сейчас война, и мы бьёмся с проклятыми гитлеровцами не на жизнь, а на смерть! За нашу землю! И сейчас, как никогда, нашей Родине нужны защитники! Пойдёшь с нами?
—Пойду!— не задумываясь, ответил Яков. Он, как настоящий патриот, ненавидел фашизм и хотел отомстить за страдания людей.
—Это пока трудно,… но мы победим!- заверил второй комиссар.
Семнадцатилетний дядя Яков в тот же день собрался уходить вместе с комиссарами. Родные дали ему в дорогу котомку, вышли вместе, обнялись у калитки. Мы с сестрёнкой сначала побежали за ним, потом отстали и долго-долго махали рукой вслед, а мама с бабушкой плакали, будто предчувствовали, что видят его в последний раз, — в голосе моего собеседника послышались дрожащие нотки, глаза сделались влажными от слёз. Мужчина на минуту замолчал, отводя взгляд в сторону.
—Григорий Борисович, а как жилось вам на квартире у чужих людей? — решила я направить разговор в другое русло, уводя от мрачных мыслей.
— Неплохо жилось, хозяева к нам относились по-доброму. Чем богаты были, тем и нас кормили. Запомнился эпизод, когда мы сидели на кухне и ели цельный отварной картофель. Одиннадцатимесячную Тамарочку мама посадила на стол. Красивая была девочка с большими глазами и пушистыми ресницами! Как сейчас помню — в голубеньком комбинезоне с капюшоном на голове. В одной руке сестрёнка держала картошку, в другой — солёный огурец. Зубки у неё ещё не выросли, а кушать хотелось. Вот уж посмешила она нас тогда! Жаль, фотографа не было, и снимка не осталось на память,- в глазах Григория Борисовича мелькнули задорные искорки.
И тут я про себя подумала: « Детский мозг, как фильтр, пытается сохранить хоть малую часть светлых воспоминаний из тех страшных событий».
Опережая рассказчика, интересуюсь: «Это же у вас временная остановка была в Тамбове?»
—Да, нас должны были эвакуировать дальше. Но время шло — немцы продвигались к Тамбову, а нас — беженцев, не спешили эвакуировать по месту назначения. И тогда мама со своим пробивным характером проявила решимость, и написала обращение в Москву Когановичу, занимавшего тогда пост наркома путей сообщения. В группе «эвакуированных», подписавших обращение, была сама жена генерала Леонида Говорова — того самого известного комдива. Письмо быстро дошло до адресата. Пришёл ответ и чёткое распоряжение: «Немедленно отправить людей по указанному направлению. Начальника вокзала, как не справившегося с обязанностями, уволить и назначить на его место другого».
Григорий Борисович на несколько секунд замолчал.
— А дальше, что было после получения указа? — тихо спросила я.
—Нам и всем тем, кто ранее переправлялся в Куйбышевскую область, предоставили пассажирский поезд.
— Гриша! — вмешалась в беседу хозяйка, которая до этого момента сидела вместе с нами в гостиной и молча слушала, — Расскажи про маму, что произошло с ней!
— Дословно я узнал об этом происшествии от неё же. Пока шла посадка, и мы с бабушкой и дедушкой разместились в вагоне, мама отлучилась ненадолго в поисках пищи и воды. Она боялась отстать от поезда, и всё же отстала — буквально на ходу успела заскочить в тамбур.
Ей загородила путь проводница: — Женщина, вы не из этого вагона!
—Здесь мои дети!— кричала мама.
—Нет, это не ваши дети, у них есть мать! Она с ними сидит! — кондуктор имела в виду нашу бабушку, — и с силой стала выталкивать маму на выход из тамбура.
Мама вцепилась в поручни вагона: — Да это же мои дети! Я их мать! А с ними — бабушка! Пустите меня в вагон! Я вас очень прошу!— умоляла её мама, плача навзрыд.
—Ваших детей здесь нет, вы их потеряли в другом месте!— не унималась железнодорожница.
В этот момент с нами в купе находились офицеры, которые услышали крики, и вышли в тамбур. Они стали свидетелями ужасной сцены. Военнослужащие отстранили проводницу, и впустили в вагон маму. Она кинулась ко мне, испуганной Любаше и плачущей Тамарочке. Я увидел мамины глаза, полные страха и слёз. Она долго не могла прийти в себя после случившегося.
Григорий Борисович побледнел, и со вздохом опустил беловолосую голову, веки его дрогнули.
Чувствовалось, что событие того дня он вновь пропустил через себя и его сердце заныло.
— Это хорошо, что вашей маме помогли, и она оказалась снова рядом!— внесла я положительный контекст в разговор. После Тамбова вас повезли в Куйбышевскую область?
—Нет, мы туда так и не попали. Сделав паузу, Григорий Борисович продолжил:
—Поезд тащился еле-еле. Летнее тепло уже сменилось прохладной осенью. За окном мелькали деревья и кустарники с увядшей листвой, стелилась пожухлая трава по земле. Временами ветер срывал с веток сухие листья, моросил дождь. Прохлада чувствовалась во всём. Помню, одет я был совсем не по погоде: на ногах — летние туфли, такая же лёгкая курточка и совсем тонкая шапка, в которой мёрзла голова. Уезжали-то мы летом, и никто не мог подумать, что поездка наша затянется так надолго. Тёплых вещей взрослые с собой не брали.
Пока мы находились в пути, бомбардировки фашистской авиации всё ещё продолжались. Слышались взрывы, но мы уже из вагонов не выбегали.
— Составы ваши не разбомбили?
—Может, какие-то вагоны и пострадали. У нас, к счастью, обошлось.
В дороге мы находились примерно полтора месяца.
— Так долго? Как же взрослые и дети справлялись со всеми трудностями и лишениями?
— Да просто выхода другого не было,— с грустноватой улыбкой ответил Григорий Борисович. Как-то надо было выживать…
— А дальше?
—Дальше … обстановка стала спокойнее. Мы подъехали к Саратовской области, и самолёты с фашистской свастикой отстали.
Но с наступлением осенних холодов начались инфекционные эпидемии. Многие ребятишки заболели, и мы в том числе. Корью заразилась Тамарочка; у Любочки обнаружили дифтерию, а у меня начался фурункулёз головы. Ох, и настрадался я! Какие мучения испытал! — мужчина горестно обхватил голову руками. Тишину нарушило учащенное дыхание человека, вспомнившего нечто страшное.
—Поместили нас тогда с мамой в привокзальный лазарет, а бабушке с дедушкой пришлось кантоваться на вокзале.
То, что я сейчас расскажу, — натянутой до предела струной прозвучал голос пенсионера,— я узнал от мамы, когда подрос. Это она мне поведала, по какой причине мы потеряли нашу Тамарочку в декабре 1941 года.
Мама кормила её грудным молоком. Трёхлетняя Любаша капризничала рядом и просила кушать. Дедушка, как ни пытался на станции поменять вещи на продукты, так и не смог. У мамы не оставалось выбора: она не могла смотреть в голодные глаза ребёнка, поэтому решилась приложить Любочку к своей груди. Последствия не заставили себя ждать: Томочке передалась инфекция дифтерии. Неокрепший организм малышки не выдержал сразу две болезни, и она умерла. Дедушка завернул бездыханное тельце в простынку и ушёл куда-то ночью. Когда вернулся, причитая, сказал, что похоронил Тамарочку под деревом в скверике, недалеко от вокзала. Это в декабре, при заморозках и, когда земля была мёрзлая.
При этих словах глаза Григория Борисовича заблестели, наполняясь слезами, а рука, лежавшая на столе, задрожала. Он замолчал на несколько минут, и эту тишину совершенно не хотелось нарушать. Не трудно было представить, какую щемящую боль вызывают у него воспоминания, связанные с потерей младшей сестрёнки.
—Всегда плачу, когда слышу эту историю,- отметила с волнением хозяйка дома — Людмила Ильинична.
После небольшой паузы, смотря куда-то в одну точку, мужчина продолжил своё повествование:
— Мама очень страдала, потому что винила себя в смерти Тамарочки, но у неё были еще мы с Любашей. Как бы она ни переживала, старалась не показывать слёз, чтобы не напугать нас, и так ослабленных болезнью детей. А мы не отходили от неё ни на шаг. И только ночью, когда мы спали, тайком рыдала в подушку. Большой поддержкой маме стали бабушка с дедушкой. Они находились рядом и заботились обо мне и Любе. Без них пришлось бы худо, а так помогут и успокоят.
Но, как говорят, одна беда не ходит — пришло известие о гибели младшего маминого брата Якова, можно сказать, вчерашнего мальчишки, призванного на фронт со школьной скамьи, а следом — и старшего — политрука, защищавшего от фашистов столицу.
Мы, малые ребятишки, не ведали — не гадали, что творится у взрослых на душе, какое горе они испытали. Родители даровали своим сыночкам жизнь, заботились и печалились о них, а сынки в серых шинелях навеки ушли от них, чтобы раньше времени упокоиться на тихих кладбищах. Но тогда в каждой хате было своё великое горе. Осознали мы всё это гораздо позже. Григорий Борисович погрустнел, опустив голову.
— Скажите, пожалуйста, вы долго находились в привокзальном лазарете?— чтоб прервать этот невесёлый разговор, спросила я.
Мой собеседник, как будто встрепенувшись, ответил:
—Где-то неделю примерно. Когда мы с Любашей в лазарете немного подлечились, нашу семью в эвакопункте поставили на учёт и оформили документы на жительство, определив в село Балтай Саратовской области. Была предоставлена грузовая машина, в открытом кузове которой уже находились люди — человек сорок мужчин. Все они направлялись к месту работы. Бабушка, мама и Люба устроились рядом с водителем в кабине, а мы с дедушкой разместились в кузове. Присесть было негде — все стояли, поэтому меня держал дедушка за руку, чтобы я не упал. Декабрьский морозный воздух прожигал щёки и руки без перчаток, а холодный ветер дул в лицо. Мои ноги в летних туфельках совершенно окоченели, но я стоял, как оловянный солдатик, и терпел, пока мы часа два или три добирались до населённого пункта.
Поселили нас в частный деревянный дом к местным жителям. Добрая сельчанка, увидев меня обмороженного, тут же воскликнула:
— Давай-ка, милок, на печку лезь — согревайся!
Быстро накрыла на стол: « Не обессудьте, гости дорогие, за скромные деревенские угощения!» А мы были рады любым продуктам, потому что в дороге порядком изголодались.
В избе кроватей не было: взрослые все спали на полу, и мама с Любочкой тоже. Место на печке занимала хозяйская дочка — девица лет семнадцати, а с тех пор, как мы поселились, стала и моей лежанкой.
Так началась наша жизнь на новом месте. Люди оказались сердечными, старались накормить, чем могли. Нам очень повезло: в это время окотилась овца, и парное молоко, которое надаивала хозяйка, мы с удовольствием пили с сестрёнкой, заедая вкусной печёной картошкой.
— Гриша, может, это была корова или коза? Ты ничего не перепутал?— прервала рассказ мужа Людмила Ильинична.
— Ничего я не путаю – это было овечье молоко, и я так полагаю, благодаря ему мы быстро пошли на поправку. А мирная спокойная жизнь вернула беззаботное детство. Нам нравилось с Любашей играть с ягнятами, которые забегали к нам в комнату и лезли бодаться. Убегая от них, мы так звонко хохотали, что слышно было за околицей.
— Получается, вам неплохо жилось на эвакуированной территории? А взрослые чем занимались?
—Перезимовав, а это уже был сорок второй год (1942), мама устроилась телеграфисткой на почту. У дедушки были инструменты, и он открыл сапожное дело — стал ремонтировать обувь. У нас с сестрёнкой появились тёплые ботиночки. Бабушка хлопотала на кухне, и на всех готовила еду. Все были заняты делом.
Но вскоре на нашу семью обрушилось несчастие: мама получила из военного госпиталя письмо. В нём сообщалось, что наш отец участвовал в разминировании поля для прохождения танков, и подорвался на мине — раны были очень тяжёлые. Его пытались спасти, но он, не приходя в сознание, скончался. Похоронили его в Тульской области в братской могиле.
Мама, когда провожала его, надеялась, что живым вернётся домой — горько вздохнул Григорий Борисович,— да вот не суждено было…. вдовой осталась, а мы — наполовину сиротами.
Глубокая скорбь застыла на строгом лице Григория Борисовича, а тёмные печальные глаза, казалось, рассматривали кого-то вдалеке. В комнате воцарилась тишина — мы боялись потревожить думы мужчины.
—Но надо было жить дальше и трудиться…,— услышали мы через минуту знакомый голос. — По вечерам, собираясь все вместе, мечтали, как-то будет после войны?
— Будет покой и тишина,— не сомневаясь, отвечала мама. Будем землю пахать, картошку сажать, да песни весёлые петь. А в магазинах будет много всяких продуктов!
— Хорошо бы так!- поддакивали остальные. Мечтать никто не запрещает!
С марта-месяца воздух пропитывался запахами просыпающейся земли и молодой травы, пробивающейся с наступлением тепла. Начинались весенние работы на полях и огородах. Деревенские жители сажали много всего, чтобы обеспечить себя едой. Беженцев тоже по распоряжению начальства привлекали в помощь — работали не покладая рук. А летом трудились на посевных с чечевицей – собирали её для фронта. Детям пришлось повзрослеть очень рано. Мне шёл седьмой год, и я вместе с взрослыми принимал участие в уборке зерна. Возвращались домой пыльные и грязные. Ведро воды во дворе за день нагревалось — так и купались. А чуть позже я пошёл в школу учиться.
— Долго вы жили в саратовском селе?– задаю я очередной вопрос.
— В эвакуации мы пробыли до сорок четвёртого (1944) года. Когда узнали, что Брянск освободили, засобирались в путь. На месте требовались телеграфисты, а мама имела опыт работы, и её откомандировали на брянский телеграф.
Приехали домой и обнаружили, что квартиру занимают чужие люди, а нашу мебель растащили. Пришлось попроситься к соседям на временное проживание.
Мама смогла только через суд вернуть нашу жилплощадь. Ну, и конечно, как всегда, помогли её упорство и старания.
— А как же мебель?
—Украденную мебель, посуду и некоторые вещи постепенно находили в соседних домах и квартирах. В военное время мародёры тащили всё, что попадалось под руку.
Жизнь стала понемногу налаживаться, хотя лёгкой не была.
У моей мамы был муж — наш отец, и четыре брата. Все они прошли дорогами войны, но ни один не дожил до победы. За эти годы наша семья потеряла пятерых мужчин.
Фашизм разрушил благополучие не только нашей семьи, но и всех мирных людей. Забыть то, что было пережито, пусть и давно, просто невозможно. На всю оставшуюся жизнь я сохранил эти воспоминания, которые не забываются.
Григорий Борисович закончил своё повествование, глубоко задумавшись.
А я, глядя на него, подумала, что настоящая жизнь — она всегда с чувством собственного достоинства и с памятью о родителях и дедах. Мирная жизнь выживших детей военного времени тоже нелёгкая. Но жизнь. И только они — маленькие свидетели большого ужаса, о котором нынешнее поколение должно знать. Историю нельзя переписать заново.
